[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

— Ты им поверил? — спросил я.

Сашка опустил глаза.

— Я три недели сидел в бункере, отец. Без еды. Без воды, кроме технической. Без связи. С двадцатью семью людьми, четверо из которых умерли на моих глазах. Мне сказали, что ты идёшь, и что есть способ выбраться. Я…

Он не закончил. И не нужно было.

Я бы тоже поверил. В темноте, в бункере, на третьей неделе. Когда человек на другом конце линии называет имя твоего отца и говорит, что он жив и близко. Когда голод и отчаяние делают с критическим мышлением то, что ржавчина делает с железом.

— Ладно, — сказал я.

Одно слово, в которое поместились и прощение, и понимание, и злость на тех, кто использовал моего сына как рычаг, и холодная, сапёрная решимость найти провод, который ведёт к детонатору, и перерезать его до того, как прогремит взрыв.

Я хлопнул Сашку по колену. Левой рукой, стальными пальцами, осторожно, потому что гидравлика «Трактора» могла раздробить коленную чашечку, если не контролировать усилие.

— Отдыхай, — сказал я. — Скоро наверху будем.

Сашка закрыл глаза. Через минуту его дыхание выровнялось, и голова склонилась набок, и он заснул, привалившись к моему бронированному плечу. Как засыпал в детстве, привалившись к обычному, человеческому, мягкому. Только тогда на плече не было треснувших бронепластин.

А я смотрел на людей на платформе. На Фида, который дремал с автоматом на коленях. На Дюка, который массировал ушибленное плечо. На Джина, который стоял у ограждения, бесшумный и собранный. На Киру, которая всё ещё смотрела вниз. На Дока, который считал оставшиеся ампулы. На Кота, которого обнимал Шнурок. На Алису, которая вытирала кровь с рук обрывком бинта.

Кто-то из них.

Кто-то из этих людей, за каждого из которых я был готов лечь под мину, смотрел на мою спину и передавал координаты.

Мысль была тяжёлой, ледяной, и она легла на дно сознания, как ложится на дно реки утопленная граната. Тихо. Незаметно. До поры.

Лифт полз вверх. Тросы гудели. Где-то наверху, за сотней метров бетона и стали, было чистое небо.

Лифт остановился с лязгом, от которого проснулись все, кто спал, и вздрогнули все, кто не спал.

Тяжёлые створки разъехались в стороны, медленно, нехотя, со скрежетом ржавых направляющих, и в бетонную шахту хлынул свет.

Ослепительный, белый, безжалостный свет утреннего солнца Терра-Прайм ударил по глазам, как пощёчина, и визор «Трактора» затемнился автоматически, отсекая половину спектра.

Я зажмурился, и даже сквозь сомкнутые веки и тонированный визор свет давил на сетчатку, яркий, живой, горячий, и после суток подземной темноты, после бетонных стен и аварийных ламп, он казался невозможным, выдуманным, слишком щедрым для людей, которые заслужили его тем, что не сдохли.

Холод. Ледяной, разрежённый, воздух влетел на платформу и обжёг лёгкие. Я вдохнул, и воздух был чистым. Кристально, оскорбительно чистым. После гнили бункера, после вони мицелия и палёной плоти, после сероводорода затопленных подвалов, этот воздух ощущался, как первый глоток воды в пустыне, и организм не знал, что с ним делать, и просто вдыхал, глубоко, жадно, до головокружения.

Серого мха Пастыря здесь не было. Высота. Грибница не добралась сюда, не дотянулась, не смогла. Слишком высоко, слишком холодно, слишком далеко от тёплого, влажного нутра Мёртвой зоны, в которой мицелий чувствовал себя хозяином. Здесь, на вершине горы, хозяином было небо.

Я поднялся на вертолётную площадку. Бетонный квадрат метров тридцать на тридцать, по периметру покрашенные красным столбики ограждения, большинство ржавых, некоторые погнутых.

Под ногами потрескавшийся бетон с выцветшей жёлтой разметкой и буквой «Н» в круге, которую было видно, наверное, с орбиты, когда краска ещё не облезла. Край площадки обрывался в пропасть, и густые облака клубились далеко внизу, скрывая Мёртвую зону, бункер, ангар, «Тарана» и Пастыря под белой, равнодушной ватой, которая выглядела мирно и пушисто, как снег на рождественской открытке.

Гражданские выходили на свет и замирали. Кто-то плакал. Кто-то стоял, задрав лицо к солнцу, и по щекам текли слёзы, которые человек не замечал. Женщина-биолог с перебинтованной рукой опустилась на колени прямо на бетон, и её плечи затряслись от рыданий, тихих, беззвучных, которые были больше похожи на смех, чем на плач.

Конвертоплан стоял в центре площадки, и при виде него у меня перехватило дыхание, хотя я думал, что за последние сутки разучился удивляться. Тяжёлый корпоративный дропшип, чёрный, матовый, с логотипом «РосКосмоНедра» на борту, белым щитом с синей молнией, который выглядел неуместно чистым, неуместно целым, неуместно новым посреди этого ржавого, разрушенного мира. Четыре поворотных двигателя на коротких крыльях, сложенные лопасти, бронированное остекление кабины. Корпус без царапин, без следов мицелия, без повреждений.

Стоял и ждал. Как будто кто-то знал, что мы придём.

Джин и Сашка рванули к машине. Сингапурец бежал легко, пружинисто, словно не было ни подвалов, ни боя, ни двенадцатитонного мертвеца. Сашка ковылял следом, спотыкаясь на негнущихся ногах, но глаза его горели лихорадочным огнём человека, который увидел спасательную шлюпку с тонущего корабля.

Джин вскрыл боковую техническую панель конвертоплана, запустил руки в переплетение проводов и кабелей. Щёлкнул тумблер. Загудел инвертор. На приборной панели вспыхнули зелёные огни, один за другим, как загораются окна в доме, когда хозяин возвращается.

— Питание есть! — Джин заорал, и его голос, обычно тихий и ровный, сорвался на крик, который отскочил от бетона площадки и улетел в пропасть. — Баки полные! Он готов к взлёту!

Три слова, от которых у двадцати человек на бетонной площадке на вершине горы одновременно подогнулись колени.

Эвакуация началась мгновенно. Задняя аппарель конвертоплана опустилась с гидравлическим шипением, и Фид с Дюком подхватили первые носилки, те самые, на которых лежал парень с рваной грудью, и понесли вверх по рампе, тяжело, осторожно, вдвоём, ботинки стучали по рифлёному металлу аппарели, и парень на носилках стонал при каждом шаге, но стонал тихо, терпеливо, как стонет человек, который понимает, что терпеть осталось недолго.

Док руководил погрузкой, стоя в проёме аппарели, и его голос, хриплый, командный, разносился по площадке короткими, точными указаниями: «Этого первым, у него пневмоторакс. Эту на бок, не на спину. Осторожнее с рукой, мать вашу, зажим сместите!»

Алиса несла на плече сумку с оставшимися медикаментами и придерживала за локоть охранника, который шёл сам, но шёл так, как ходят лунатики, глядя перед собой невидящими глазами, и ноги его переступали по бетону механически, на автопилоте разрушенной нервной системы.

Васька Кот выскочил из лифта последним. Добежал до середины площадки, рухнул на колени и поцеловал бетон. Буквально ткнулся губами в грязную, потрескавшуюся поверхность с выцветшей разметкой, и по его тощему лицу текли слёзы, обильные, некрасивые, со всхлипами и соплями, и в них не было ни капли стыда, потому что стыд не выживает рядом с облегчением такой силы.

Я стоял поодаль, тяжело опираясь на пустой ШАК, который использовал вместо трости. Приклад бесполезного карабина упирался в бетон, я навалился на цевьё грудью, и конструкция держала, хотя выглядела нелепо. Пятидесятипятилетний сапёр в разбитой броне, с почти мёртвой ногой, опирающийся на пустое оружие, как старик на клюку.

Картина маслом. Назвал бы «Ветеран у обочины», если бы умел рисовать.

Я смотрел на своих людей. Не на тех, кого мы спасли. На «Ископаемых».

Мозг продолжал работать. Граната, утопленная на дне сознания, тикала, и я считал такты, перебирая имена, как перебирают провода в связке, аккуратно, по одному, стараясь не дёрнуть лишний.

Дюк. Здоровяк нёс носилки, и мышцы его штурмового аватара вздувались под бронёй, и лицо было красным, потным, сосредоточенным. Дюк был прост. Прямолинеен, как лом, и примерно так же изящен. Ему хватало ума для штурмовых операций, но работа связиста, шифрование каналов, координация с «серыми» требовали навыков, которых у Дюка не было. Он стрелял, бил и ломал. Всё, что сложнее, вызывало у него выражение лица, как у бульдога, которому показали кубик Рубика.